Сегодня даже при хорошем воображении трудно представить, как выглядел наш край два столетия назад. И дело не только в архитектуре – иной застройке улиц и отсутствии асфальтовых дорог, электрических фонарей, железных дорог и прочих привычных вещей. Природа, местные ландшафты за два последних века претерпели большие изменения. И, прежде всего, это касается лесов, массовые хищнические вырубки которых – примета отнюдь не только «лихих 90-х». Наглядный тому пример – окрестности соседнего Коврова.
В старину там по большей части произрастали леса трёх типов. Во-первых, дубравы, которые в большом количестве встречались по берегам рек, в том числе близ Клязьмы и в Клязьминской пойме. Да и стольный город Стародуб-Кляземский получил название не только по одноимённому городу в Черниговской земле, но и в связи с наличием большого числа дубов на кляземских берегах.
Во-вторых, значительную часть ковровских лесов составляли сосновые боры. До сих пор приезжающие в Ковров первый раз удивляются: откуда в центре города сосны? Теперь, правда, эти сосны сохнут, и скоро их там не останется совсем. Но пока они зримо напоминают о прежде росших здесь роскошных сосновых борах. Даже родовое прозвание предков князей Ковровых – князья Кривоборские, связано с местной особенностью находившегося в их вотчине сосняка.
В-третьих, это были куда более нам привычные смешанные леса, в основном из сосны, ели и берёзы.
Сегодня для ковровчан привычно видеть рядом со своим городом в заклязьменской пойме в районе сёл Малышево, Большие Всегодичи и соседних деревень обширные поля и пустоши, поросшие кое-где небольшими перелесками и кустарником. И трудно поверить, даже рассматривая исторические документы, что прежде именно Всегодическая волость специализировалась на лесной торговле.
Пример этих мест наглядно показывает, чем может обернуться непродуманная и сиюминутная деятельность по своду лесов и изменению местного пейзажа. Когда-то вокруг Больших Всегодичей, в районе деревни Крячково на реке Уводь и нынешнего посёлка Гигант росли дремучие сосновые боры, богатые дичью, бортными угодьями, грибами и ягодами. В конце XVIII столетия, в царствование императрицы Екатерины II, когда в соседних Вязниках началось бурное развитие текстильной и ткацкой промышленности и одна за другой начали строиться фабрики, предприимчивые купцы придумали, как с максимальной выгодой использовать казавшиеся тогда неисчерпаемыми лесные богатства.
Принадлежавшие удельному ведомству (ведавшему имениями царской фамилии) и казне леса находились в ведении чиновников, с которыми легко было договориться за умеренную мзду. Господа чиновники продавали, точнее, отдавали почти за бесценок леса на вырубку местным коммерсантам. А те, при помощи нанятых крестьян, зачастую своих же односельчан (ибо в купцы выходили тоже вчерашние селяне), нещадно вырубали вековые сосняки, а брёвна свозили к речке Уводи. Там брёвна сплавляли вниз по течению до недалёкой Клязьмы. На этой, уже большой реке (гораздо более полноводной, нежели теперь), лесины связывали в плоты, частью из сплавного леса тут же изготовлялись баржи, барки и иные нехитрые речные суда. После чего всё это отправлялось вниз по течению по Клязьме – в Вязники. Сеньковы, Демидовы, Елизаровы и другие вязниковские купцы и фабриканты с удовольствием скупали ковровский лес. Строили они много, и брёвна, и доски требовались всегда в большом количестве. То, что потом оставалось, гнали в Оку и даже в Волгу.
В Вязниках ковровский лес стоил баснословно дёшево, что помогло сохранить леса в Вязниковском уезде. Даже в районе Царицына и Астрахани ковровские сосны продавались недорого, но поскольку купцам они доставались почти даром, а транспортировка обходилась за счёт ничего не стоившей силы рек, то торговцы в итоге оставались в барыше. И, удовлетворённо подсчитывая прибыль, присматривали новые боры вдоль извилистой Уводи. А потом там вновь стучали топоры, и опять неторопливо вниз по течению плыли по Клязьме, Оке и Волге барки и плоты из ковровского леса.
Так продолжалось несколько десятков лет. О возобновлении сведённых лесных угодий никто не заботился. Зачем? Любые лесные посадки требовали денег, а купцам тратиться на эти «глупости», разумеется, не хотелось. Леса же и так много. На наш век, мол, хватит, а после нас – хоть потоп! На одно-два поколения купцов всегодических лесов, действительно, хватило. А потом лес кончился. Как неразумные кочевники вытоптали своими стадами на севере Африки прежде зеленевшие там обширные леса в огромную пустыню Сахару, так и в Ковровском уезде купцы-лесопромышленники неразумным, хищническим истреблением природных богатств полностью изменили окружающий пейзаж и превратили северные окрестности Коврова в подобие владимиро-суздальского Ополья. Только там лес свели из-за плодородной земли, которую выгоднее было обрабатывать, а под Ковровом просто из-за купеческой жадности безвозвратно изменили и пейзаж, и растительный, и животный мир.
Не менее легко рассуждал в одном из писем о возможности продать купцам под вырубку принадлежащий ему лес помещик деревень Карики и Федюнино на границе Вязниковского и Ковровского уезда 1830-х гг. надворный советник Павел Иванович Хотяинцев. Он служил в Министерстве иностранных дел в Петербурге, а в ковровские имения приезжал только для того, чтобы выбить из крепостных оброк, да продать очередной лес на порубку и сплав. В июле 1836 года Хотяинцев писал жене в Петербург из деревни Карики, расположенной неподалёку от Мстёры: «…Я рубить велел мой лес, и по Клязьме весной будут сплавлять в Вязники и по заводам, где лесу всегда требуется много».
Что же касается всегодических крестьян, то ко второй половине XIX века они едва ли не взвыли, когда остались без дровяных лесов. Им, спустившим по Уводи и Клязьме (а работы на лесосеках считались выгодным промыслом и трудились там мужички с удовольствием) в Вязники огромные лесные массивы, приходилось втридорога платить за каждое полено для печки, за каждую жердь для ремонта амбара или крыши.
Лесов там нет до сих пор. И, наверное, уже никогда не будет…
